— Но если это она вмешивается… Нет, при дворе многие её не любят! Если бы его высочество послал за вами и поскорее всё решил!
И он это сделает… должен. Конрад как раз сейчас этим занимается… у него есть влияние. Да, Конрад найдёт решение.
Я заметила, что, говоря о трудностях, она ни разу не упомянула графа. Но я нисколько не надеялась на Конрада фон Вертерна. Никогда раньше не приходилось мне с такой тщательностью обдумывать слова и поступки. Предложение полковника о головной боли может стать реальным ещё до конца дня.
Я продолжала сидеть и слушать рассуждения графини. Иногда вставляла односложные замечания. А она продолжала говорить о возможных опасностях, о необходимости решения. Я пыталась вслушиваться в её слова, надеясь извлечь из них что-нибудь полезное на будущее. Но мысли мои всё время возвращались к тому, что приказал полковник сделать вечером.
Он даже не спросил моего согласия на этот план, просто указал, что я должна сделать. Я мысленно сформулировала несколько резких и красноречивых отповедей на его высокомерное предположение, что я подчиняюсь его приказам. Но было уже поздно, я втянулась в авантюру, хотя разумная женщина ушла бы в свою комнату, закрыла бы дверь и добровольно оставалась в плену до утра. Беда в том, что я больше не была разумной женщиной.
Наконец я вставила в бесконечный монолог графини своё извинение по поводу головной боли и с большим трудом избавилась от изъявлений сочувствия и предложений помощи. Впрочем, у себя в комнате я с радостью встретила Труду с подносом для больных, потому что очень проголодалась.
В моём гардеробе был плащ, какой упомянул полковник. Довольно поношенный и выцветший, но я сохранила его, потому что он отлично защищал от дождя и непогоды.
Как же полагается одеваться для встречи с неизвестным дедом и одновременно правящим монархом? Мои скромные траурные платья — я разглядывала их одно за другим — казались мне не подходящими для такого случая. Я знала, что при дворе привыкли к изысканным и сложным туалетам. Но ведь я в трауре, бабушка у меня всегда перед глазами и в мыслях, и, может, это меня выручит.
Я выбрала кремово–белое платье, отделанное чёрными лентами. Ночи стояли жаркие и, если я закутаюсь в плащ, то задохнусь. Отыскав свои швейные принадлежности, я ножницами разрезала стежки, которые удерживали на месте высокую прилегающую к горлу вставку. Без неё платье стало более модным, хотя я, застегнув корсет, почувствовала себя довольно непривычно с голыми плечами и шеей. Немного помогало железное ожерелье, его действие даже произвело поразительную перемену: я стала совсем иной, не мисс Харрач из «Сотни» Виллисисов. Я, конечно, не обрядилась в жемчуга и драгоценности, но что–то во мне появилось такое… Впервые я поняла, что чужие взгляды способно привлечь не только хорошенькое личико.
Я не часто краснею, но последние мысли заставили меня вспыхнуть. Я взяла плащ, положила его на колени и села подальше от предательского зеркала. И приготовилась ждать.
Мне всегда нелегко давалось ожидание, и теперь я нетерпеливо ёрзала в кресле. Я чувствовала, что за мной незаметно наблюдают. Потребовалось всё самообладание, чтобы не схватить свечу и не начать заглядывать за занавеси и под кровать, не пытаться убедить себя, что я совершенно одна. И когда царапанье в дверь возвестило о приходе долгожданной Труды, я вздрогнула и даже тихо вскрикнула.
Труда сказала мне, что граф и графиня обедают и слуги так заняты, что она сможет незаметно вывести меня. Мы прошли по более узкому коридору и спустились по другой лестнице. Мне пришлось цепляться за перила, потому что лестница была очень крутой. Потом ещё один коридор, и через боковую дверь мы вышли в конюшенный двор.
В тени стоял человек, он сразу протянул вперёд руку. Света лампы было достаточно, чтобы я узнала кольцо полковника. Труда тут же исчезла, а я вслед за незнакомцем прошла вдоль нескольких небольших строений и через вторую дверь. За ней нас ждал небольшой закрытый экипаж, с плотно затянутыми занавесями.
Поездка показалась мне долгой; когда мы выезжали с графиней днём, нам не пришлось столько раз поворачивать. По звукам я пыталась угадать, когда мы пересечём рыночную площадь, но слышала только неясный шум, который ничего не говорил мне. Наконец экипаж остановился, дверь открыли, спустили ступеньки, и я вышла.
Здесь даже не зажгли фонаря. Всходила луна, но лучи её не достигали тени, в который мы стояли. Из тьмы появилась ещё одна фигура, рука скользнула мне под правую руку. Я вздрогнула и ахнула, на что мне ответил гневный шёпот, и невозможно было не узнать этот властный тон.
— Держитесь за меня, — приказал полковник. — Здесь нельзя зажигать свет.
Я подчинилась ему, и мы прошли по мощёной дорожке мимо тёмных кустарников. Новая дверь, чуть приоткрытая, и я внутри. Меня окружил запах лака и табачного дыма.
— Лестница, — снова тот же властный шёпот.
Я уже обнаружила это, больно ударившись пальцами ноги о первую ступеньку. Мы поднимались медленно, мне пришлось поверить, что мой проводник больше не даст мне споткнуться. Повернули, я увидела вверху еле заметный свет. Это позволило нам двинуться чуть быстрее.
Вскоре мы вышли в широкий коридор. Впереди стоял стол, на нём канделябр с четырьмя свечами, все свечи горели. Они освещали часового. Он смотрел прямо перед собой и был настолько неподвижен, что его легко было принять за деревянную игрушку, какие любят мальчики. Часовой даже не мигнул, когда полковник, не взглянув на него, открыл охраняемую дверь.
Внутри горел яркий свет, такой неожиданный, что я на мгновение ослепла. С плеч моих тут же сняли плащ, чему я обрадовалась, потому что в комнате было очень жарко, как будто я стояла прямо перед камином с ревущим пламенем.
— Графиня фон Харрач! — шёпотом объявил полковник Фенвик, однако голос его громом отозвался у меня в голове и в этой удушающе жаркой комнате.
Ослеплённые глаза постепенно обретали зрение. Если мне казалось, что моя спальня в доме фон Црейбрюкенов очень большая и внушительная, то эта комната была вдвое больше и втрое величественнее. Да и занавеси здесь висели не выцветшие и мебель не старая.
Я стояла прямо перед большой кроватью с алым пологом, который теперь был откинут. Кровать стояла на помосте, на который вели две ступени, а между мной и основанием помоста проходили резные позолоченные перила, которые как бы подчёркивали значение того, кто находится в кровати, и необходимость оградить его от подчинённых.
Человек в кровати лежал, опираясь на груду подушек; едва я взглянула на него, как перестала замечать всё остальное. Меня привело сюда любопытство, но теперь нечто иное, более настойчивое и значительное, потянуло меня вперёд, пока мои руки не опустились на балюстраду. Я видела только человека, который смотрел на меня таким горящим требовательным взглядом, что я, даже если бы и захотела, не смогла бы отвести глаза.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
